Чукчи

Названия — древние и современные

Уже в первых упоминаниях в русских документах XVII в. чукчи так и именуются «Чюхчи». Считается, что это воспринятый через юкагирское «чакча» эндоэтноним чаучу / чавчу — «оленные». В противоположность им оседлое население называлось чукчами анкалын — «приморские». В русских источниках XVIII–XIX вв. эти две группы чукотского населения именуются «оленными» и «пешими». Иногда исследователи пытаются выделить в письменных источниках некую третью промежуточную группу «сидячих» чукчей, которые были полуоседлыми, владея лишь ездовыми оленями [Вдовин 1950: 81; Михайлова 1996: 179; Зуев 2009: 28], однако сами источники не позволяют поддержать такое выделение: малооленных нужно считать теми же кочевыми.

Внутри этноса кочевники делились по району места жительства, так и обозначались и самими чукчами, и у соседних народов. В русских документах XVIII–XIX вв. встречаются наименование «тундровые» (алазейские), «каменные» (т. е. «горные», жившие к востоку от Колымы); «носовые» — собственно жители Чукотского полуострова (т. е. Носа). В XX в. оленные назывались по району обитания (амгуэмцы, хатырцы, чаунцы и т. д.), а оседлые — по названию поселка (уэленцы, певекцы, энмеленцы и т. д.) (Ил. 1).

Чукчи, несмотря на разделение на кочевых и оседлых, обладали определенной самоидентификацией, ощущением себя единым этносом — лыоравэтлан — «настоящими людьми», отличными от остальных, говорящих на других языках. Данное название использовалось как официальное наименование этноса в СССР в 1920–1930-х гг., но не прижилось.

Определение: образ жизни, географическая локализация

Чукотка представляет собой арктическую тундру с хребтами и нагорьями, перемешанными с болотами, реками, озерами и прудами. На юге, в бассейне реки Анадырь, и на западе, в районе обоих Анюев (Малый Анюй и Большой Анюй) и Колымы, растут деревья (береза, тополь, хвойная лиственница). Средняя температура на Чукотке в 1960-х гг. в июле была около +8…+9 °C, а в январе — около –27 °C. Часты на Чукотке штормы, пурги, снегопады, туманы на побережье. Роза ветров поддерживала направление ветров зимой с материка в океан, а летом, наоборот, с моря на сушу. Вследствие сильных ветров в зимний сезон температура ощущается гораздо ниже. Этот холодный сезон длится с октября по май. Надо учитывать, что в Малый ледниковый период в XVI–XIX вв. средняя температура была ниже.

Как считается, с течением времени в хозяйстве древних предков чукчей-охотников на дикого оленя все большее значение приобретала не охота, а домашнее оленеводство. В XVII–XVIII вв. основная масса чукотского населения уже была кочевниками-оленеводами. По словам академика Г. Ф. Миллера (1705–1783), самыми богатыми оленями в Сибири в его время (1730-е гг.) были ненцы и чукчи, которые владели стадами в 200–300 голов, однако уже в 1750-х гг. у богатых чукчей было по тысяче и более оленей, у бедных — лишь по 10–20, в среднем — по несколько сотен, ведь уже при наличии сотни голов небольшая семья могла жить лишь за их счет [Куликов 2002: 64; Миллер 2009: 224]. В первой половине XIX в. в результате прежних набегов на коряков количество оленей у чукчей значительно возросло: в 1820-х гг. середняки имели до тысячи голов, бедные — несколько сотен, а богатые — «часто даже не знают им числа» [Кибер 1824: 96]. С ростом поголовья оленей связаны и поиски новых пастбищ, и, как следствие, дальнейшее расселение чукчей на юг, за Анадырь, и на запад, за Колыму. Лишь те, кто по каким-либо причинам терял свои стада (в основном из-за эпидемий-эпизоотий или гололедиц), становились оседлыми жителями, перенимая культуру приморских азиатских эскимосов.

Количество населения Чукотки в XVIII в. можно определить лишь приблизительно. Согласно показаниям якутских служилых людей в 1711 г., на Чукотском полуострове насчитывается не более 2 тыс. боеспособных мужчин, а еще свыше пятидесяти жили на Анадыре [Тимофеев 1882, 1: 459]. По свидетельству самих носовых чукчей в 1718 г., во всем их народе насчитывалось более 3,5 тыс. человек [Нефёдкин 2016a: 9]. В 1778 г. краевед капитан Т. И. Шмалев (1736–1789) оценивал численность кочевых и оседлых чукчей в 3 тыс. мужчин; общее же количество населения считалось в 10 тыс. человек [Нефёдкин 2016a: 317–318]. Ясно, что природный ландшафт Чукотки был способен вынести определенную популяцию, максимум для которого должен быть более или менее постоянным. При этом расселение чукчей в первой половине XVIII в. ограничивалось собственно Чукотским полуостровом.

Чукчи как кочевники-оленеводы имели свой цикл кочевания. Местный фольклор точно объясняет причины и места перекочевок: «Зимой, когда мох покрывался толстой коркой льда и олени не могли пробить ее… угоняли табун в глубь тундры. Весной, когда начинались обвалы в горах… угоняли оленей ближе к морю» [Бабошина 1958: 223]. Действительно, летом на побережье прохладно, меньше комаров и оводов, сдуваемых ветрами; кроме того, здесь можно заняться морским промыслом (май — сентябрь); зимой же в глубине материка стада лучше защищены от ветров. Перекочевки происходили на нартах, в конце апреля — начале мая по последнему снежному покрову и в конце сентября — начале октября по первому снегу (Ил. 2).

Традиционно оседлые чукчи были добытчиками морских животных (китов, моржей, нерп), позднее стали ловить рыбу. К повседневным занятиям и кочевников, и оседлых жителей относилась и охота без помощи собак: добывали пушного зверя (лисиц, песцов, росомах) с помощью капканов, чтобы не попортить шкуру, на крупных зверей (медведей, горных баранов) охотились с помощью копья или лука и стрел (со второй половины XIX в. — ружей), на мелких зверей и птиц — камнями, бросаемыми из пращи, и метательными болами. На волков, считавшихся злыми духами, не охотились вообще.

Социальная структура чукчей-номадов традиционно основывалась на семейных общинах, состоявших из близкородственных патрилинейных семей. Если представить некое усредненное традиционное стойбище чукчей-оленеводов, то оно часто состояло из двух-семи яранг, в которых жила группа родственников и лиц, принятых в семейную общину. Сами стойбища обычно располагались на значительном удалении друг от друга. Десяток стойбищ представлял фактически «семейно-родственную соседскую общину». Такие кочевья, располагавшиеся около крупного географического объекта, обычно реки, носили общее локальное название; подобных территориальных групп насчитывалось в XIX в. 14 [Куликов 2002: 39]. В частности, в 1823 г. доктор Август Кибер (1794–1855), врач северной экспедиции Ф. П. Врангеля (1820–1824 гг.), различал такие основные территориальные группировки чукчей: анадырские, носовые (Чукотский полуостров), беломорские (побережье Северного Ледовитого океана) и чаунские [Кибер 1824: 93].

Идея национального превосходства не была чужда чукчам, которые считали себя выше соседних народов, за исключением русских, а оленные считали себя выше оседлых по социальному статусу. Будучи лидирующим по численности и силе этносом в регионе, чукчи не учили языков окрестных народов, а наоборот, последние, если была необходимость, изучали язык чукчей. Сам чукотский язык типологически является полисинтетическим со словами-предложениями. Чукотский язык не имел сильно различающихся диалектов: выделяют восточный (уэленский), западный (колымский) и южные (нунлигранский, энмиленский, хатырский) диалекты. Первый лег в основу литературного языка. Примерно в 1927–1928 гг. оленный чукча с реки Белой Тыневиль (ок. 1897–1944) изобрел чукотское пиктографическое словесное письмо, насчитывающее около тысячи графем, которым он с 1931 г. записывал происходящие события. Однако это письмо дальше семьи самого Тыневиля не распространилось. Письменность для чукотского языка была создана в 1930 г. В. Г. Богоразом на основе латинской графики, а с 1936 г. переведена на кириллицу. Первый чукотско-русский словарь был издан еще в 1927 г., а первая книга для чтения «Красная грамота»— в 1932 г. [Богораз 1932] (Ил. 3).

Во время постоянных войн XVIII в. у чукчей стало складываться военное единоначалие в нескольких взаимодействовавших между собой территориальных объединениях, которые возглавлялись «главными тойонами», как их именуют на якутский лад российские документы. В 1731 г. как основные противники россиян упоминаются «главный тойон Северо-Восточного моря» Наихйю, тойон «Чукотского носа» Кею и «Восточного моря» Хыпаю. Власть этих тойонов становилась наследственной, известны случаи передачи власти от дяди племяннику, а не сыну. Однако из-за прекращения крупных по местным масштабам войн в последней четверти XVIII в., появления крупного табунного оленеводства, требующего больших по площади пастбищ, и рассредоточения этноса система тойоната у чукчей окончательно не сложилась. Впрочем, один тойон стараниями российской администрации существовал у западных чукчей в течение XIX в., однако власть его была во многом номинальной.

Чукотский социум был традиционным обществом, где уважали и ценили богатство и физическую силу. Идеалом мужчины был краснокожий богатырь с развитой мускулатурой. Для оленевода и охотника физическая сила и выносливость были важнейшими качествами: нужно было таскать тяжелые грузы, гоняться за оленями на пастбище и зверьми на охоте, уметь быстро реагировать на появившуюся опасность. Именно физически сильные люди пользовались уважением, подчас они же были и предводителями в делах, их там и называли эрмэчьыт — «силачи».

Согласно традиционному чукотскому этосу, родичи должны были помогать друг другу во всем — типичная психология коллектива родичей, борющегося за свое выживание. Существовала даже «группа участников кровной мести» (чин-йырын), куда входили близкие родственники, обычно живущие в одном стойбище. Они были обязаны мстить за обиды, нанесенные родственнику другими людьми. Внутри родни споры разрешались достаточно мирно по распоряжению старейшин. Традиционно в чукотской семье отец был полным хозяином: его практически беспрекословно слушались родичи. Общество было патриархальным: женщины не имели никаких особых прав, была в силе чукотская поговорка «Раз ты женщина, то молчи». Однако межплеменные конфликты, опасности охоты и повседневной жизни уносили из жизни мужчин в первую очередь, и семьи часто оставались без кормильцев. Оставшись без мужчин, женщины, если по каким-то причинам не могли присоединиться к своим родственникам или родичам мужа, вынуждены были сами пасти стада и даже ходить на охоту. В неполных семьях девочки не только учились женским обязанностям по ведению хозяйства, но и тренировались вместе с мальчиками. Когда в семье не было сыновей, а рождались одни девочки, то одна из дочерей (чаще старшая) даже могла воспитываться как мальчик [Богораз 1934: 94; Нефёдкин 2017: 44–45].

Вся деятельность у чукчей традиционно делилась на мужские и женские занятия. И каждый уважающий себя мужчина не стал бы заниматься обязанностями противоположного пола и даже помогать женщинам в этом. Мужчины пасли стада, охотились, в свободное время мастерили и чинили. Женщины вели домашнее хозяйство: нянчили детей, готовили еду, шили одежду и покрышки для яранги и полога, собирали ягоды (морошка, шикша), коренья трав, листья кустарников. Только у чукчей в регионе известен специальный женский цэкающий говор, в котором, в частности, буква «р» заменялась на «ц». Происхождение такого произношения неясно (Ил. 4).

Девушек рано выдавали замуж. В приморских поселениях старики двух общин договаривались об обмене молодыми людьми из своей среды, тщательно соблюдая экзогамность. Иногда родители детей решали, что их чада будут парой, и уже воспитывали их вместе. Целомудренность девушки не играла особой роли, а скорее, наоборот, если у невесты уже был ребенок, это рассматривалось как положительный фактор — женщина способна произвести потомство. Решение о замужестве принимал отец, мнение девушки не учитывалось. Церемония сватовства состояла в том, что сват приходил к отцу невесты и раскладывал перед ним подарки. Если отец забирал подарки, то это считалось положительным ответом. Затем следовала отработка невесты женихом в течение нескольких лет (1–3 года), во время которой тот должен был выполнять все поручения будущего тестя, а последний присматривался к жениху. Решение о сроке отработки принимал отец, и он мог дать согласие на предстоящий брак или же прогнать жениха, если тот ему не понадобился. В случае положительного решения жених увозил невесту к себе. Если же сватался богатый чукча, то он, предложив богатые подарки (обычно оленей), сразу забирал невесту к себе. Если согласия отца не следовало, то еще и в XX в. практиковалось умыкание невесты либо по предварительному сговору с девушкой, либо насильственное. В этих случаях родственники зачастую отправлялись на поиски пропавшей с целью ее возвращения или получения выкупа — подчас девушки из родни похитителя. Особых свадебных ритуалов не было. У оленных практиковалось помазание жениха и невесты кровью жертвенных оленей — на лица наносились апотропейные знаки. Рукоприкладство в семейной жизни было обычным явлением и не рассматривалось как отрицательное действие. Если муж был недоволен женой, он был вправе вообще отослать ее назад к отцу, что рассматривалось как весьма негативная характеристика для женщины. А вот ежели жена убегала от мужа, то отец волне мог ее вернуть назад без ее согласия.

У не особо зажиточных чукчей обычно было по одной жене, вторую могли брать в том случае, когда, например, первая состарилась, и ей нужна была помощница по хозяйству. Полигамия была распространена среди богатых оленеводов. Наибольшее зафиксированное одновременное число жен на Чукотке — шесть. У оленеводов каждая из жен обычно жила при отдельном стаде и вела собственное хозяйство. Поскольку младенческая смертность была крайне высокой (большая часть детей не выживала), полигамия помогала оставить более многочисленное потомство и укрепить влияние своей семьи. Беременным женщинам не предоставляли никаких послаблений в повседневной работе. Женщина рожала молча, сидя внутри полога, без помощи повитухи. Уже вскоре после родов женщине надо было вновь идти вести хозяйство. Желанным был обычно сын — помощник по хозяйству, а не дочь, которая затем уходила к мужу [Богораз 1934: 113–141]. 

Еще в XX в., не афишируясь, существовал обычай левирата: брат принимал в свою семью и брал на обеспечения жену и детей своего ушедшего из жизни брата, что было немаловажным фактором выживания в суровых северных условиях. Адаптации к местным условиям способствовал и обычай ңэвтумгын — «дружба по жене», согласно которому «товарищи по жене» (ңэвтумгыт) обменивались друг с другом супругами, которые обычно не были против, зная обычай. Обычно чукча имел несколько друзей-гостеприимцев, приехав в гости к которым он получал «в пользование» жену друга, а последний, в свою очередь, приезжал за тем же в ответ. Отказ от исполнения данного обычая рассматривался как оскорбление. У некоторых чукчей было до десятка «товарищей по жене». Дети, появившиеся в таких отношениях, считались принадлежавшими семье женщины. Этот обычай диктовался суровыми условиями жизни чукчей, ведь если один из «товарищей» погибал, его жена и дети переходила к такому другу.

Рассматривая гендерные вопросы, нельзя забывать о таком социальном явлении, как транссексуализм. Последний был обычным, хотя и редким, явлением в жизни чукотского социума. Более распространены были мужчины-транссексуалы, которые по призыву духов считали себя женщинами и полностью перевоплощались в них, ведя соответствующий образ жизни и даже говоря с женским произношением. В конце XIX в. родоначальник чукчеведения В. Г. Богораз среди 3 тыс. приколымских чукчей встретил лишь пять мужчин, поменявших свой пол [Богораз 1899: 31]. Женщины-транссексуалы, исполнявшие все обязанности мужчин, встречались реже. С приходом советской власти явление транссексуализма исчезло.

Женатому мужчине позорно было не иметь детей, а кто имел их много, наоборот, пользовался уважением, ведь за ним в решении различных общественных вопросов стояла его многочисленная семья. Мужчине, имеющему детей, не страшно было умирать, т. к. дети продолжат род. Впрочем, в экстраординарных обстоятельствах прежде всего спасали мужчин, затем женщин и детей, поскольку взрослые, будучи спасенными, смогут нарожать новых детей, а сами дети не выживут без родителей (Ил. 5).

Детей кормили грудью до 3–4 лет. Ребенка обычно баловали и не наказывали. Традиционное воспитание ребенка начиналось примерно с пятилетнего возраста. Девочку учили вести хозяйство, т. е. помогать женщинам готовить еду, обрабатывать шкуры, ставить ярангу и пр. Мальчик же с 5–6 лет начинал помогать отцу в уходе за стадом. А уже в 9–12 лет подросток обладал навыкам пастьбы оленей, метания аркана, управления нартами. Мальчика приучали переносить голод, недолго спать, развивали его физическую выносливость. Он должен был перед рассветом подыматься, пробегать вокруг яранги, чтобы узнать погоду; также ему нужно было бегать на «лапках»-снегоступах с прикрепленными к ним камнями, упражняться с копьем, а став юношей, — бегать рядом с упряжкой оленей, прыгать, неся на плечах камни. Обучение детей обычно было индивидуальным, хотя известны и совместные обучения групп.

В качестве тренинга использовались игры и спортивные соревнования, которые были отличной тренировкой. В XVIII в. самыми распространенными видами спортивных соревнований были бег и борьба, которые устраивались ежедневно, среди боевых видов спорта тогда выделялись стрельба из лука и фехтование на копьях. В XIX в. излюбленными видами спорта были бег и фехтование на копьях. Также чукотские мужчины были хорошими борцами. Еще В. Г. Богораз отметил: «Борьба — обычный способ разрешения ссор среди чукоч» [Богораз 1991: 199]. Обычно обиженный вызывал обидчика на такую дуэль, которая могла окончиться и смертью. Традиционные элементы борьбы вошли как приемы современной национальной чукотской борьбы «тейкэв».

Материальную культуру оседлых чукчей стоит рассматривать вместе с культурой азиатских эскимосов, от которых она была по большей степени заимствована чукчами. Более оригинальным был быт чукотских оленеводов. Традиционным жилищем чукчей были яранги, которые делились на летние и зимние. В яранге жила большая патриархальная семья. Высота летней яранги кочевников в центре была примерно 3–4,5 м, а диаметр — 8–10 м, посередине купола было специальное дымовое окно, снизу от которого находился очаг. Зимняя яранга была ниже и меньше в диаметре, она обтягивалась уже не оленьей кожей-дымленой, а шкурами с ворсом. Отдельная семья из 4–6, но не более 15 человек жила в отдельной палатке — пологе. Яранга имела несколько (согласно количеству семей) пологов, стоящих по периметру. Пологи состояли из натянутых мехом внутрь оленьих шкур; верх такой палатки крепился к верху яранги. В каждом пологе имелся один или два каменных или глиняных светильников-жирников, которые обогревали помещение так, что люди тут сидели почти голыми (Ил. 6).

Яранги кочевого стойбища обычно располагались в виде несколько изогнутого ряда. Такое расположение объяснялось удобством удержания стада при подгоне его к стойбищу. Первое место в ряду с востока занимала большая яранга наиболее богатого и поэтому, по чукотским представлениям, наиболее влиятельного члена семейной общины, тогда последней стояла наиболее бедная яранга. Олени этого «переднедомного» (эттыорралын) составляли основу стада всего стойбища, ведь пасти стадо менее 200 голов было нецелесообразно. Выпасали стадо несколько пастухов, без помощи собак [Богораз 1934: 142–161].

Традиционная одежда у кочевых шилась из оленьих шкур, а у оседлых — из тех же импортных оленьих кож, а также шкур морских животных. Мужской костюм состоял из глухой подпоясанной рубашки-кухлянки до колен, без капюшона, из штанов и низкой обуви-торбасов. Напуск изнутри кухлянки у пояса служил своеобразным карманом для всякой мелочи. Спереди у правого бедра вешался поясной нож для бытовых нужд. В повседневный мешочек из ровдуги, также носимый у пояса, клался табак, моржовая или оловянная курительная трубка, огниво, кремень, оселок для заточки ножей, полая кость из ноги птицы для всасывания воды, иногда небольшой ножичек. Женская одежда представляла собой комбинезон-керкер также без капюшона. Зимняя одежда была двойной (мехом внутрь и наружу), а летняя — одинарной, часто это была поношенная зимняя одежда. Для предохранения от намокания поверх меховой одежды надевалась рубаха-камлейка из кожи или ткани. Во время путешествий надевали длинную парку с капюшоном. Обычно ходили без головного убора. Пастухи могли надевать кожаный чепец; от зимнего холода мужчин спасал малахай, а женщин — капор. Одежда детей состояла из мехового комбинезона с клапаном-манишкой. На одежде сзади, куда носивший не мог обратить свой взор, и на шапке прикреплялись амулеты —бисерные розетки қипрут. Традиционной прической был венчик волос у мужчин и две косы у женщин. На лице и руках были татуировки, которые в XIX в. сохранились лишь среди женщин. Украшения носили женщины, хотя мужчины в XIX в. также щеголяли в бисерных серьгах. Даже в XXI в. традиционную одежду отчасти носят оленеводы, также верхняя одежда (камлейка) такого костюма носится как праздничное одеяние, в первую очередь женщинами [Богораз 1991: 169–186] (Ил. 7).

Традиционная посуда и утварь делались из дерева, глины или кожи, а орудия — из кости, рога, камня и дерева (топоры, молотки, скребки, лопатки, мотыги и пр.). С XVIII в. широко использовалась импортная металлическая утварь, особенно ценились котлы, треноги, топоры, ножи. Со второй половины XIX в. лук и стрелы постепенно вытесняются огнестрельным оружием, поступавшим от торговли с американцами. Копье же оставалось оружием пастухов вплоть до 1990-х гг., с его помощью можно было защищаться от зверей (Ил. 8).

Диета чукчей была преимущественно мясной — даже молоко оленей в пищу не употребляли и не перерабатывали. Кочевники ели мясо оленей или зверей, добытых на охоте, а приморские — мясо морских животных. Это мясо жарилось на камне или варилось в котле и употреблялось в пищу недоваренным без соли. Кроме того, в пищу шли разные коренья, травы и ягоды. В качестве напитков пили воду, в зимний период получаемую из снега и льда, травяные отвары и импортный чай [Богораз 1991: 126–138]. 

Поскольку царская, а затем и советская администрация ограничивали продажу алкоголя чукчам, то вплоть до XX в. вместо алкоголя в качестве горячительного средства использовали мухоморы. При этом чукчи традиционно других грибов не ели. Для уменьшения отравляющего токсичного воздействия мухоморы предварительно сушили. За один раз съедали нечетное количество мухоморов (мужчины в среднем — три, максимально — девять, женщины — до пяти), разрезая или ломая на небольшие кусочки и глотая, запивая водой. В первой стадии токсического опьянения человек чувствовал прилив сил, побуждавший его к пению, пляске и просто к хохоту. После трех мухоморов начинались видения — это вторая стадия опьянения, у человека возникали галлюцинации, он терял ориентацию во времени и пространстве, но еще не прерывал связь с внешним миром, которая прекращалась на третьей стадии, когда человек видел сновидения, включая полеты по миру, встречи с умершими и пр. Иногда пили мочу человека, недавно поевшего мухоморы, ведь через мочу выводились нерасщепленные в процессе пищеварения токсины. Опохмелялись также своей мочой [Богораз 1991: 139–142].

Средствами передвижения по суше традиционно служили подбитые шкурой лыжи, снегоступы и дугокопыльные нарты, запряженные оленями — кастрированными быками у кочевых и собаками у оседлых чукчей. В ездовую нарту запрягали пару оленей, в грузовую — одного. В парной упряжке правое животное было ведущим и привязывалось кожаным постромком к центру передка нарт. Система тяги состояла из лямки — нагрудного ремня, к которому справа крепился на пуговице подтяг-постромок, непосредственно тянущий сани. Система контроля состояла из недоуздка с двумя вожжами, из которых одна была связана с недоуздком соседнего оленя, а другую, правую, с петлей на конце, держал в руках ездок, для прочности обмотав ее вокруг кисти. В качестве стимула использовалась пара своеобразных гребенок, расположенных на лбу и под нижней челюстью животного, при натяжении вожжей они давили голову и тем самым заставляли оленя двигаться в нужном направлении. Оленей погоняли длинным ивовым прутом-хореем с поперечным костяным наконечником. Мужская ездовая оленья нарта была рассчитана на одного человека. Она имела загнутые вверх полозья, шесть-семь копыльев — полуовальных стоек, на которых крепилось сиденье из дерева с невысокой задней стенкой. Рейки нарты были достаточно тонкими, не толще большого пальца человека. Вся конструкция скреплялась без гвоздей, с помощью ремней, что придавало ей эластичность. Гоночные оленьи нарты представляли собой максимально облегченный тип саней. Грузовые нарты были более грубой конструкции. Женщины ездили в нарте-кибитке [Нефёдкин 2017: 179–185] (Ил. 9).

Лишь к XXI в. нарты были окончательно вытеснены из обиходного использования современными средствами передвижения, оставшись как спортивные для популярных среди чукчей скачек. Сейчас гонки на оленях проводятся в Чаунском и Билибинском районе, а на собаках — в Чукотском районе. Наиболее известные на Чукотке поэтапные гонки на собачьих упряжках «Надежда», с первоначальной трассой от американского Нома до российского Анадыря (с 1991 г.), а в 2020-х гг. — уже с трассой между селами самой Чукотки; и скачки на оленьих упряжках на 30 км на празднике «Эракор» («Быстроногий олень») в Билибинском районе, проходящие с 2015 г. Также спорадически езду нарты можно встретить в чаунской или амгуэмской тундре.

Для переправ через реки оленные чукчи использовали плоты, сделанные из связанных нарт, обтянутых покрышкой яранги. Также при возможности использовали байдары оседлых жителей.

Духовная культура чукчей богата. Изобилен и разнообразен фольклор, во многом уже записанный: сказки, мифы, легенды, героические сказания, исторические предания, бытовые рассказы. Развита музыкальная культура. Традиционно у каждого чукчи была своя личная песнь, иногда не одна. Богата танцевальная культура с характерными танцами-пантомимами, обрядово-ритуальными или игровыми, с имитационно-подражательными движениями животных или людей, исполняемыми под звуки бубна. Характерным является женское горловое пение. И сейчас имеются многочисленные фольклорные ансамбли. Национальные традиции продолжает известный по всей стране чукотско-эскимосский ансамбль «Эргырон» («Рассвет»), созданный еще в 1968 г. (Ил. 10).

Из народных художественных промыслов следует выделить резьбу по моржовой кости. Косторезному искусству на Чукотке, судя по археологическим данным, 2 тыс. лет. В XIX в. возникает и товарное производство фигурок, курительных мундштуков, ножей, украшений и пр. А в 1931 г. была организована знаменитая Уэленская косторезная мастерская, и на смену старой черно-белой гравировке пришла многоцветная и многокомпозиционная. Если ранее данное ремесло считалось чисто мужским, то в советское время (с конца 1930-х гг.) им занялись и женщины. Чисто женскими занятием остается рукоделие — художественные вышивки и меховые аппликации (Ил. 11).

Основные традиционные праздники кочевых чукчей связаны с оленеводческими циклами: празднование двух забоев оленей, осеннего и зимнего (в январе); в апреле отмечалось разделение стада — отделение новорожденных телят, которое сопровождалось праздником рогов (килвэй). Ведь в это время большинство животных теряли рога, которые затем складывались в груды, а потом разбрасывались. Во время последнего праздника проводились гонки на упряжках и благодарственный обряд, но забоя не устраивали. После удачной охоты на крупную дичь (медведь, дикий олень), а ранее и после уничтожения врага, орудие убийства (наконечник стрелы или копья, дуло ружья) смазывали кровью первой жертвы и справляли обряд пойгымңэгыргын («благодарственное служение копью»), во время которого устраивали пляску-пантомиму с оружием, сопровождая ее импровизированным пением, восхваляющим силу оружия и ловкость владельца.

Традиционно по своим верованиям чукчи — шаманисты. Мир, по чукотским представлениям, был населен духами, жившими семьями и часто приносившими вред людям. Духов надо было умилостивить жертвами. В качестве посредника между людьми и духами выступал шаман, который с помощью своих духов-покровителей вел войну со злыми силами. Во время камлания шаман впадал в состояние транса, где ему являлись духи, говорящие разными голосами, а самому шаману представлялись видения. Для камлания шаманы не надевали особое одеяние, используя лишь бубен. Шаманствующие персоны, как мужчины, так и женщины, имелись практически в каждой яранге. Последняя имела своих домашних охранителей в виде антропоморфных огнивных досок и связок различных амулетов. Существовали культы очага и предков. Были и особо сильные шаманы, которые специализировались на лечении, определении погоды, исхода промысла и вообще предсказаниях. Особой магической силой, как считалось, обладали транссексуалы [Богораз 1939] (Ил. 12).

Сами чукчи были весьма суеверны и постоянно прибегали к гаданиям и к магическим действиям. Олень — это обычная жертва кочевых чукчей, но еще в XVIII в. приносили в жертву людей, видимо, в особых случаях. Традиционные оленьи жертвоприношения духам сопровождались обязательным разведением костра с помощью деревянных фигурок духов-покровителей. Оленью кровь разбрызгивали в жертву духам, ею смазывали идолов, нарты, спальные подстилки, а себе — одежду и лицо тотемными знаками — в качестве апотропейной меры (Ил. 13).

Геронтицид был стандартным обычаем, который встречался даже в третьей четверти XX в. Продолжительность жизни у чукчей была незначительной: мужчины после 50 лет считались стариками. Если пожилой чукча почувствовал себя плохо, то он полагал, что его изнутри поедает злой дух, и он решался завершить свой жизненный путь, ведь умершие от болезней, по представлениям чукчей, не попадали на небо к верхним людям (в рай), а шли под землю к нижним. Пожилого человека должны были лишить жизни его ближайшие родственники (обычно дети) путем закалывания копьем в сердце или удушения ремнем. Стариков лишали жизни обоими способами, а старух — лишь вторым. Этот обычай позволял обществу в экстремальных условиях избавиться от лишних иждивенцев. Покойников либо кремировали, в районах, где было дерево, либо оставляли на поверхности, разрезав грудь и горло, чтобы нейтрализовать могущий быть злонамеренным дух умершего. Погребальный инвентарь клался рядом с покойником в сломанном виде. Он рассматривался как принадлежавший мертвецу. Впрочем, особо понравившуюся вещицу можно было и прихватить, оставив духу покойника другую взамен, чтобы не вызвать гнев духа.

Чукчи верили в реинкарнацию. Поэтому особо не ценили свою жизнь и могли с незначительного огорчения покончить с собой. О вере в переселение душ, в частности, свидетельствует обряд имянаречения ребенка. К верху яранги на веревке подвешивался амулет. Шаман или уважаемый старик произносил имена умерших родственников, и, когда амулет начинал колебаться, считалось, что вернулся дух именно этого человека. Однако иногда такой способ не действовал. Так, в 1930 г. в Уэлене новорожденному будущему самому известному чукотскому писателю дали имя Рытхэу — «Неизвестный», поскольку амулет так и не задвигался [Рытхэу 2010: 107–110].

После репрессий советской власти против враждебных ей шаманов, придерживавшихся традиционных ценностей, в 1930–1940-х гг. шаманство как явление сошло на нет. Еще в 1960-х гг. хабаровский фотограф И. А. Симонов (1939 г. р.) встретил шамана-лекаря в оленеводческой бригаде [Симонов 2014]. В начале 1980-х гг. эскимосский археолог и этнограф Т. С. Теин (1938–2005) безрезультатно искал шаманов на Чукотке [Теин 1981: 231–232]. Впрочем, жители южночукотского села Ваеги хорошо помнят, как в 1980-е гг. у них шаманил оленевод Винилька (чук. Вэныльку), пастух пятой бригады колхоза «Путь к коммунизму». Он как исполнял традиционные обряды, так и предсказывал события в предстоящей дороге и погоду. В те же годы практиковались заговоры от болезней людей и животных, как это было в Билибино, что можно считать неким видом знахарства. Жители Чукотки справляли традиционные праздники и обряды, связанные с анимизмом: кормление духов, благодарение морю и пр. В постсоветское время шаманско-анимистические представления вновь оживились (Ил.14).

С XIX в. шла постепенная христианизация чукчей, которая, охватив значительное количество населения, была неглубока и не имела особого успеха. В 1990-е гг. христианские протестанты (пятидесятники, адвентисты) активно проповедовали среди местного населения, раздавая гуманитарную помощь и найдя своих фанатичных сторонников. На рубеже XX–XXI вв. христианизация местного населения опять же проходит небезуспешно. В 2005 г. в Анадыре был освящен кафедральный деревянный собор.

История изучения

Информация для изучения жителей Чукотки берется из ряда источников, которые, как обычно, делятся на письменные и материальные. К первым относятся различные документы делопроизводства, записки путешественников и миссионеров, описания этнографов, записи фольклорных материалов, сведения периодики (со второй половины XIX в.) и др.; ко вторым — археологические, этнографические, антропологические материалы и коллекции.

Наиболее ранними письменными источниками являются русские документы, которые датируются второй половиной XVII―XVIII в. Это «сказки» (устные рапорты) и челобитные казаков, документы ясачного сбора, указы властей, наказы служилым, посылаемым в экспедицию, донесения и записки воевод, составленные на основании последних записки-справки и указы Сената и т. д. Эти документы активно выявлялись в архивах и публиковались в середине XIX — середине XX в. Среди этих документов, в первую очередь, надо выделить сказку якутских казаков 1711 г., где впервые дается относительно подробное описание чукчей, и первый рассказ чукчей о себе, который от них услышали в Анадырске в 1718 г., а также пространные показания анадырского казака Бориса Кузнецкого, бывшего в плену у чукчей почти два года и выучившего язык своих пленителей (1756 г.) [Нефёдкин 2016a: 9–11; 2017: 393–396, 402–408]. В эту же группу документов входят и записки чиновников, датируемые главным образом второй половиной XVIII в., в которых для вышестоящих инстанций кратко излагались быт и нравы местных народов. Особенно много документов хранится в Санкт-Петербургском филиале архива РАН и Российском государственном архиве древних актов в Москве, в так называемых «Портфелях Миллера», среди них можно также выделить документы местного краеведа капитана Тимофея Ивановича Шмалева (1736–1789), служившего в Охотске, в Гижиге и на Камчатке [Нефёдкин 2016a: 105–278].

Среди записок путешественников XVIII — начала XX в. следует выделить труды двух авторов, наиболее подробно описавших этнографию обитателей Чукотки. Во-первых, это сочинение доктора и естествоиспытателя Карла Генриха Мерка (1761–1799), который в 1789–1792 гг., будучи участником Географической и астрономической экспедиции капитана И. И. Биллингса, описал с чисто немецкой скрупулезностью нравы и обычаи чукотского народа [Мерк 1978]. Это было первое подробное этнографическое описание народов Чукотки.

Работы же первого чукчеведа Владимира Германовича Богораза (1865–1936) конца XIX — первой трети XX в. сочетают в себе этнографическое описание и научное исследование [Богораз 1901; 1934–1939; 1991]. Сам автор работал среди чукчей в составе Якутской экспедиции, снаряженной на средства И. М. Сибирякова (1895–1898 гг.) и в российско-американской Северо-Тихоокеанской экспедиции М. Джезупа (1900–1901 гг.), организованной американским антропологом Францем Боасом (1858–1942). В. Г. Богораз выступает и в качестве надежного первоисточника, и как исследователь-интерпретатор данного материала. Часть наблюдений, не вошедших в научные работы, В. Г. Богораз отразил в своих художественных произведениях на сюжеты из жизни народностей Северо-Востока Сибири [Тан-Богораз 1979] (Ил. 15).

В начале XX в. путевые заметки стали публиковать геологи, разведывавшие недра Чукотки. Записки миссионеров обычно немногочисленные и краткие. Из материалов последнего вида выделяются работы миссионера Андрея Ивановича Аргентова (1816–1896), бывшего в 1843–1857 гг. настоятелем Николаевского Чаунского прихода, который провел в 1850 г. первую перепись чукчей района Чауна и составил чукотско-русский словарь [Аргентов 1886].

Самостоятельно выучив язык, тот же В. Г. Богораз стал и первым собирателем чукотского фольклора [Богораз 1900; Bogoras 1910]. Следующий этап сбора фольклорного материала последовал уже в 1930–1940-е гг., когда первые учителя Чукотки, выучив местные языки, стали собирать фольклор [Бабошина 1958; Беликов 1982]. На переработанном фольклорном материале построил содержание своих «Сказок чаучу» первый чукотский писатель Тынэтегин (Ф. Э. Тинетев, 1920–1940) [Тынэтэгын 1940]. В 1960-е гг. фольклор собирали местные литераторы Николай Яковлевич Токэ и Василий Васильевич Ятгыргин (1919–1973) [Ятгыргын 1963; Токэ 2019]. После некоторого повышения интереса к сбору и разработке фольклорного материала в 1970-е гг. [Такакава 1974; Поломошнов 1977] этот интерес значительно вырос среди местных писателей уже в XXI в. [Нутекеу 2005; Асадова 2010; 2012].

Филологи и лингвисты изучали чукотский язык уже в советское время, составляя пособия для изучения языка в учебных заведениях. В первую очередь, надо назвать деятельность того же В. Г. Богораза, его помощника Петра Яковлевича Скорика (1906–1985), филолога Татьяны Александровны Молл (1905–1978) и первого чукчи — кандидата филологических наук Петра Ивановича Инэнликея (1930–1988) и др. Из зарубежных переводчиков известностью пользуется деятельность французского филолога Шарля Венстена (1933–2025) и японского лингвиста Токусу Курэбито (1965 г. р.).

Среди музейных коллекций, содержащих богатый материал с Чукотки, следует выделить Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (МАЭ) и Российский этнографический музей в Санкт-Петербурге, Музей Востока в Москве, Музейный центр «Наследие Чукотки» в Анадыре. Особенно ценные коллекции были собраны начальниками Анадырской округи — Леонидом Францевичем Гриневецким (в 1890–1891 гг.) и Николаем Павловичем Сокольниковым (в 1897–1907 гг.), секретарем Московского общества любителей естествознания — Николаем Львовичем Гондатти (в 1894–1897 гг.).

В советское время широко развернулось всестороннее изучение чукчей и территорий ими населенных: археологическое, антропологическое, этнографическое, историческое, филологическое, фольклорное. К археологии Чукотки обращался еще в конце XVIII в. капитан Гаврила Андреевич Сарычев (1763–1831), но в XIX в. исследования были спорадическими, на любительском уровне. Лишь в советское время были проведены систематические археологические исследования. Археология Северо-Востока Сибири ставит много различных проблем, среди них можно выделить сложности датировки (из-за особенностей залегания археологических слоев) и этнической атрибуции находок, ведь находки поселений связываются с культурой азиатских эскимосов, а не с чукчами-кочевниками. Сами археологические раскопки проводятся на Чукотке со второй половины 1940-х гг. Первым внутренние области Чукотки исследовал будущий академик археолог Алексей Павлович Окладников (1908–1981). Классиком археологии Северо-Востока Сибири является Николай Николаевич Диков (1925–1996), который с 1956 г. исследовал местные памятники каменного века [Диков 1993], в частности описал знаменитые петроглифы Пегтымеля (1967–1968 гг.), датированные археологом рубежом эр [Диков 1971]. К позднему неолиту относятся материалы со стоянки охотников на оленя Раучувагытгын I в верховьях реки Раучуа в Чаунском районе, исследованный супругой Н. Н. Дикова Маргаритой Александровной Кирьяк (1937–2017) [Кирьяк 2012] (Ил. 16, 17).

Проводилось достаточно интенсивное антропологическое изучение Чукотки и ее населения, начавшееся еще в конце XIX в. [Олсуфьев 1896: 220]. В 1930-х гг. антропологией чукчей занялся известный московский антрополог Максим Григорьевич Левин (1904–1963), а во второй половине 1940-х гг. — археолог и палеоантрополог Георгий Францевич Дебец (1905–1969).

Из этнографов, которые трудились именно на Чукотке, преимущественно среди чукчей, надо выделить сотрудников МАЭ Варвару Григорьевну Кузнецову (1912–1977), прожившую три года (1948–1951 гг.) у амгуэмских оленеводов [Кузнецова 1957; Михайлова 2015] и экспедиции Елены Андреевны Давыдовой (1985 г. р.), исследовавшей родственные отношения и диету чукчей [Давыдова 2015]. В начале 1980-х гг. демографию чукчей изучала этнограф Галина Михайловна Афанасьева (1951–2000) [Афанасьева 1999].

Если до середины XX в. в основном шло накопление научного материала, то с этого времени стали выходить аналитические исследовательские труды. Появилась масса работ по различным вопросам этнографии, культуры и истории чукчей. Укажем лишь наиболее важные обобщающие исследования, которые принадлежат именно отечественным авторам. В академической серии «Народы мира» еще в 1956г.  появился том «Народы Сибири», где чукчам посвящена отдельная глава, написанная В. Г. Кузнецовой и ее коллегой по МАЭ, североведом Валентиной Васильевной Антроповой (1909–1976) [Антропова, Кузнецова 1956]. Другой подобной работой, написанной коллективом авторов на основании уже современного состояния научных данных, является раздел «Чукчи» в монографии «Народы Северо-Востока Сибири» [Чукчи 2010]. 

Со второй половины XX в. выходят и обобщающие работы по чукотской истории и культуре. Еще в 1965 г. ученик В. Г. Богораза историк Иннокентий Степанович Вдовин (1907–1996) в качестве докторской диссертации защитил свою монографию «Очерки истории и этнографии чукчей», где на основании проработки архивных материалов он выстроил хронологию истории чукчей, сохранившуюся в письменных источниках [Вдовин 1965]. В 1974 г. первым изданием и в 1989 г. — вторым вышла коллективная монография под редакцией Н. Н. Дикова, посвященная истории Чукотки с каменного века до периода Перестройки во втором издании [Очерки истории Чукотки 1974; История Чукотки 1989]. В 1987 г. была также издана коллективная монография по культуре и новейшей истории чукотского народа, где рассмотрены исторические, этнические, экономические, бытовые, культурно-просветительские, творческие данные чукотского этноса [История и культура чукчей 1987]. В 1990–2000-е гг. на основании анализа архивных документов активно разрабатывал темы военных конфликтов на Северо-Востоке Сибири и присоединения Чукотки к России новосибирский историк Андрей Сергеевич Зуев (1962 г. р.), работая над своей докторской диссертацией [Зуев 2002; 2009]. Наконец, в 2016 г. автор этих строк представил свой рассказ о военно-политической истории Чукотки с первых веков новой эры до XIX столетия [Нефёдкин 2016b].

Основные вехи истории с опорой на древние и современные (этнографические) источники

После освобождения территории Чукотки от ледника 10 500 л. н. эти местности стали заселяться людьми, по уровню своей культуры переходящими от стадии палеолита к неолиту [История Чукотки 1989: 21]. В частности, находки каменных орудий на стоянке Челькун IV на востоке Чукотки датируются временем 8 000 л. н. [Питулько 2022: 89]. Однако точные этнические атрибуции населения каменного века, конечно, невозможны.

Впервые чукчи появляются на исторической арене летом 1642 г., когда енисейский казак-землепроходец Дмитрий Зырян (по прозвищу Ярило) с пятнадцатью товарищами встретил чукчей, сопровождавших юкагиров на реку Алазея, к западу от Колымы. Требование казаков платить ясак чукчи и юкагиры отвергли; произошло столкновение юкагиров и русских.

Согласно стандартным инструкциям русской администрации, местных «иноземцев» нужно было приводить в подданство «лаской», собирая ясак, беря в знак верности заложников-аманатов и выдавая ответные подарки. Это и являлось формальными признаками вхождения этноса в состав российского государства. Во внутреннюю жизнь сибирских народов царские власти не вмешивались, но обязывались защищать своих новых подданных от внешних врагов. Однако чукчи отказывались и платить ясак, и выдавать аманатов. А такой отказ вел к конфронтации: в этом случае инструкции рекомендовали прибегать к силе. Базами для покорения чукчей служили на юге — Анадырск, а на западе — Нижнеколымск. Поэтому и основными зонами боевых действий стали область Колымы и районы Анадыря и Чукотского полуострова.

Уже зимой-весной 1649 г. казаки из Нижнеколымского зимовья совершили три похода для взятия ясака с чукчей. Два первых похода были неудачны — чукчей просто не нашли. А во время весеннего похода 12 казаков обнаружили у моря в тундре яранги, около которых и произошел бой. С этого времени и вплоть до заключения мира в 1778 г. велись военные действия между русскими и их туземными союзниками с одной стороны и чукчами и поддерживавшими их азиатскими эскимосами — с другой.

Среди походов XVII в. на самой Чукотке нужно отметить морскую экспедицию из Анадырского острога приказчика (коменданта) Курбата Иванова с 22 служилыми и промышленными людьми в июне-сентябре 1660 г. Отряд направился на коче вниз по реке Анадырь для добычи моржовой кости. Чукчи также прибыли на девяти байдарах для промысла. После двухдневного дальнего боя чукчи обращены в бегство. Далее, на южном берегу Чукотского полуострова, возможно, в бухте Провидения, состоялось еще одно столкновение служилых с чукчами, после чего русские возвратились назад.

XVIII в. — время «великих», по местным меркам, войн на Чукотке. Чукчи в союзе с азиатскими эскимосами воевали со всеми окрестными народами: ради добычи они совершали набеги на юкагиров, кочевых коряков, аляскинских эскимосов и даже русских (Ил. 18а-б).

В апреле — октябре 1702 г. состоялся крупный, по местным меркам, поход казаков во главе с Алексеем Чудиновым из Анадырска в защиту ясачных юкагиров-ходынцев, которым чукчи препятствовали в промысле оленей в низовьях Анадыря. В поход направилось 24 русских и 110 союзных юкагиров и коряков. Продвигаясь по Анадырскому носу (Чукотскому полуострову), отряд столкнулся с передовым отрядом в 300 чукчей, из которых большая часть была убита, а остальные бежали к основным силам. Назавтра следующий день бой с 3 тыс. оленных и оседлых чукчей длился целый день. Согласно рапорту, многих противников убили, а сами потеряли ранеными 70 служилых и юкагиров. Русские, проведя под угрозой осады со стороны более многочисленного противника пять дней, ушли в Анадырск.

В январе 1710 г. Нижнеколымску в последний раз угрожали недружественные чукчи, один из которых был взят в плен (Ил. 19). А затем разгорелся тлевший до этого конфликт между тундровыми колымско-алазейскими чукчами и их «каменными» (т. е. носовыми) сородичами. В течение 1716–1721 гг. вытесненные с мест обитания тундровые чукчи продвигались на запад, дойдя до Енисея. Во время этого похода чукчи вели боевые действия против русских, якутов, тунгусов и тавгов, предков нганасанов, и исчезли в этой постоянной борьбе.

Остался второй, восточный, театр военных действий в районе Анадыря и Чукотского полуострова. Тут чукчи, развивая свое оленеводство, совершили за 1725–1773 гг. около 50 набегов на кочевых коряков. По подсчетам Т. И. Шмалева на основании данных канцелярий в Анадырске и в Гижиге, в ходе этих набегов было захвачено 239 тыс. оленей, несколько сот женщин и детей взято в плен [Вдовин 1965: 65]. Вероятно, количество захваченных домашних оленей преувеличено по рассказам потерпевших ущерб коряков. Захваченные олени способствовали появлению и развитию крупнотабунного оленеводства у чукчей (Ил. 20).

В защиту коряков как своих подданных вступались российские власти. В результате в 1727–1778 гг. разыгрывается так называемая Чукотская война — серия военных столкновений российских отрядов, направленных центральной или местной властью, с чукчами. Первый период войны (1727–1732 гг.) ознаменован неудачным походом казачьего головы А. Ф. Шестакова (1727–1730 гг.) и успешной экспедицией драгунского капитана Д. И. Павлуцкого (1731 г.). Время с 1742 г. по 1752 г. знаменовалось активным наступлением россиян, в первую очередь походами тогда уже майора Д. И. Павлуцкого в 1744 г., в 1746 г. и в фатальном для него 1747 г. С 1756 г. ввиду бесперспективности борьбы с чукчами спорадически велись переговоры.

В 1756 г. корякский предводитель Ивака Лехтелев заключил с чукчами мир и пригласил последних пасти стада на своей более щедрой земле. Чукчи перешли Анадырь, заключили браки с коряками и впервые поселились на юге у реки Хатырка. Однако уже через год (в 1757 г.), поссорившись при разделе стад, более многочисленные коряки перебили чукчей. Это вызвало обострение корякско-чукотского конфликта.

В марте 1764-го — марте 1771 гг. Анадырский острог с большим по сибирским меркам гарнизоном был упразднен как нерентабельный и не могущий выполнять свои функции по защите ясачных народов. Жители острога переселились в Нижнеколымск и Гижигу, пушки и снаряды были зарыты, а укрепления и дома сожжены, Спасская церковь разобрана и пущена на воду.

4 марта 1778 г. в Гижиге с двумя влиятельными чукотскими тойонами был заключен договор о принятии их в российское подданство с выплатой ими ясака. 11 октября 1779 г. последовал указ Екатерины II о принятии чукчей в российское подданство и освобождении их от ясака на 10 лет в связи со случившимся у них мором. В подходящих местах океанского побережья было велено установить российские гербы в знак принадлежности этой территории империи (1781 г.) [Нефёдкин 2016b: 228].

Последний, зафиксированный в известных документах поход оленных чукчей на своих давних врагов, кочевых коряков, начался в январе 1784 г., но не состоялся из-за уговоров самих чукотских старшин.

В общем, чукчи и находящиеся восточнее них на побережье азиатские эскимосы и кереки так и не были покорены властями империи силой и вошли в состав Российской империи лишь добровольно и номинально, платя ясак по своему желанию. Ясно, что действовал целый комплекс причин, оказавших влияние на такое решение: удаленность Чукотки от основных центров государства и сложность логистики; нехватка в Восточной Сибири людских и материальных ресурсов; суровые климатические условия; отсутствие сильнодействующих стимулов для освоения территории Чукотки: соболя нет, полезные ископаемые не разведаны, можно было добывать лишь моржовые клыки и искать бивни мамонта. Нельзя сбрасывать со счетов и отчаянное сопротивление чукчей. Они, будучи в подавляющем большинстве кочевниками, могли как принять битву, так и избегать ее, откочевывая при приближении врагов и делаясь трудноуловимыми (так называемая скифская стратегия). Чукчи хорошо приспособились к тактике казаков и научились с ними воевать. Да и сама социальная структура местных жителей создавала сложность для их покорения: тут не было центральной власти, которая могла заключить мир или объявить войну от имени всех. Каждая семейная община действовала на свой страх и риск, координируя при необходимости свои намерения с соседями и, шире, с соплеменниками.

После завершения боевых действий чукчи продолжали нуждаться в российских товарах, которые ранее добывались в набегах. В феврале 1788 г. по просьбам чукчей для торговли с ними была организована ярмарка в устье реки Ангарки у ее впадения в Большой Анюй. В 1794 г. место ярмарки было перенесено на остров на реке Большой Анюй, где она находилась до 1848 г. Обычно на этой ярмарке, кроме торга, чукчи принимали российское подданство, платили ясак, получали подарки и даже крестились, чаще ради тех же подарков. После начала торговли с россиянами вырос спрос на пушнину, которую чукчи получали с Аляски либо путем обмена, либо во время набегов. Грабительские морские рейды жителей Чукотки в Америку в конце XVIII в. стали ежегодными, а в первой половине XIX в. — периодическими (Ил. 21).

Сибирские власти воздерживались от вмешательства во внутренние дела чукчей: среди последних до конца XIX в. не было царской администрации, они жили по своим племенным обычаям, сохраняя в основном традиционные верования. Однако былая вражда все же давала о себе знать: некое отчуждение и боязнь чукчей существовали среди русских, живших в Восточной Сибири, даже в третьей четверти XIX в., а именем чукчей пугали детей.

Для контроля над западными чукчами в 1837 г. русской администрацией был назначен тойоном богатый стадовладелец Ятыргын; была установлена удобная для управления чукчами система тойоната, охватывавшая, впрочем, лишь западных чукчей (Ил. 22).

В течение XIX в. шел процесс увеличения численности приморского населения путем поселения в поселки береговых жителей оленеводов, которые по каким-то причинам потеряли своих оленей. Чукчи активно ассимилировали азиатских эскимосов, перенимая во многом их культуру. К началу XX в. лишь четверть чукотского населения была оседлой.

В 1848 г. в Берингов пролив пришло первое американское китобойное судно Superior, положив начало активному американскому, затем и европейскому, промыслу и торгу в регионе. Этот хищнический промысел привел к концу столетия к значительному оскудению морских ресурсов. Возникает тенденция перехода приморских охотников к более богатым оленеводам в качестве пастухов. Оседлые заводят небольшие стада оленей, которые паслись в табунах кочевников. Во второй половине XIX в. все больше чукчей отходят от своего натурального хозяйства и втягиваются в товарные отношения. Приморские жители нанимаются матросами на иностранные суда. Появляются местные купцы-кавралины, занимающиеся посреднической торговлей. В начале XX в. на Чукотке появились российские, западноевропейские и американские предприниматели, которые обычно переправлялись с Аляски на Чукотку в поисках золота. Торговцы строили в приморских селениях деревянные лавки, где работали их представители из местного или приезжего населения. Вновь прибывшие женились на местных жительницах, создавая многочисленные семьи, чьи потомки до сих пор живут на Чукотке. Наиболее деятельным на Чукотке был американский торговец пушниной Олаф Свенсон (1883–1938), действовавший в регионе в 1902–1930 гг., сумевший даже наладить сотрудничество с советской властью (Ил. 23).

В 1869–1870 гг. колымский исправник барон Герхард Майдель (1835–1894) разделил колымских чукчей на «роды» и назначил помощников тойона для сбора ясака, установленного по рублю с мужчин в возрасте 15–55 лет и по 50 копеек — в возрасте до 15 лет. Ответные подарки при сдаче ясака, цена которых подчас превышала стоимость сданных шкур, были отменены [Кротов 1927: 52]. Лишь в конце XIX в. для упорядочения контроля над территорией Чукотка была включена в административное деление империи. В 1888 г. в Приморской области выделено Анадырское областное управление с центром в селе Марково. В 1909 г. Анадырский округ был разделен на Анадырский и Чукотский уезды. Центр последнего с 1912 г. находился в Уэлене. Местные власти должны были вести борьбу с локальной контрабандой и браконьерством.

Гражданской войны на Чукотке фактически не было. В 1920–1921 гг. территория входила в состав Дальневосточной республики, а потом передана РСФСР. Согласно постулатам ленинской национальной политики, народы Сибири должны были перейти от первобытно-общинного строя к социалистическому, минуя капиталистическую стадию развития. Происходила советизация общественной жизни: в 1920-е гг. советы создаются у приморских чукчей, у кочевых же процесс затянулся до начала 1930-х гг. В 1923 г. в Уэлене был организован Чукотский райсовет. В 1927 г. взамен власти тойона у западных чукчей был номинально избран родовой совет из трех человек, и лишь в 1930 г. на общем собрании бедных оленеводов система тойоната была упразднена. Впрочем, в местные советы часто избирались не новые советские активисты, а авторитетные старейшины. Постепенно местных активистов принимали в Коммунистическую партию и в комсомол. Они становились проводниками новой идеологии среди местного населения. В 1924 г. в Анадыре была создана первая партийная организация, а в 1925 г. — комсомольская. В 1930 г. первые местные жители стали в Уэлене кандидатами в члены ВКП(б).

В 1929 г. на территории Чукотского района были организованы Северный (чукотский) и Эскимосский национальные районы. А 10 декабря 1930 г. был создан Чукотский национальный (по конституции 1977 г. — автономный) округ. В апреле 1932 г. был созван первый чукотский окружной съезд советов, который избрал исполком с первым председателем чукчей Тэгрынкеу (1887–1946). В 1953–1992 гг. Чукотский национальный округ водил в состав Магаданской области.

В конце 1920-х — начале 1930-х гг. на Чукотке произошли коренные социально-экономические преобразования, которые привели к кардинальным изменениям в укладе жизни местного населения. В 1924 г. был введен контроль за частной торговлей. Проводилась кооперация, которая легко проходила среди оседлых жителей, чему способствовали коллективные формы пользования байдарами и вельботами. В 1923 г. был создан первый кооператив, а в 1928 г. — производственные товарищества в приморских поселениях. В поселениях создаются постоянные колхозные центры, которые основывались в уже существующих приморских поселениях или специально выбранных особыми экспедициями. В 1930 г. был создан первый оленеводческий колхоз, началась коренная ломка традиционного уклада жизни кочевников. Нелегко шла коллективизация среди кочевого населения. Часть поголовья богатых оленеводов была передана колхозам. А чтобы этого не происходило, богатые кочевники забивали свой скот, уходили в горы. Происходило разоружение населения, ведь в семьях часто было по нескольких ружей. Неумелая колхозная политика вызвала выступления местных жителей в селах Ваеги и Березово в 1940 г. и в 1949 г. Тем не менее в 1951-м — начале 1952 г. полная коллективизация хозяйств кочевников завершилась. Теперь оленеводы стали пасти своих же оленей в колхозных бригадах.

В советское время происходили разительные изменения в культуре местного населения, опорой чему стали три культбазы: Чукотская в заливе Лаврентия в поселке Яндранай (с 1928 г.), Чаунская и Вилюнейская. На культбазах, в частности, были организованы стационарное медицинское и ветеринарное обслуживание, школы-интернаты, киноустановка. С 1929 г. создавались красные яранги — политико-просветительные учреждения, ведущие пропагандистскую, бытовую и антирелигиозную работу среди кочевников. Первая школа же для чукчей появилась в 1916 г. в Уэлене, а в 1923 г. тут была создана уже советская школа. Местное население относилось к школам настороженно и не особо желало отдавать своих детей на обучение. В 1928 г. в заливе Лаврентия на культбазе создан первый интернат. Дети кочевников стали воспитываться в интернатах, ориентированных на советские стандарты обучения. Это приводило к изменениям традиционной ценностной ориентации молодого поколения чукчей и вело к разрыву с традициями. В школах первоначально преподавали русские учителя (Л. В. Беликов, И. С. Вдовин, П. Я. Скорик и др.), которые сами учили эскимосский и чукотский языки уже по прибытии на место. C 1925 г. налажено обучение местных учителей в Ленинграде, сначала на рабфаке ЛГУ, с 1926 г. — в педучилище в Хабаровске, а с 1929 г. — на Северном отделении Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. С 1925 г. развернулась борьба с неграмотностью среди взрослого населения Чукотки. А в 1939 г. уже и в Анадыре было открыто педагогическое училище.

Во время Великой Отечественной войны чукчей как малочисленный народ не мобилизовали в армию. Сражались лишь добровольцы. Как и по всей стране, чукчи брали повышенные трудовые социалистические обязательства, покупали военные облигации, сдавали пушнину, теплую одежду и оленину в фонд армии (Ил. 24).

В послевоенное время активно шло промышленное и энергетическое освоение Чукотки. К середине 1970-х гг. местные колхозы были укрупнены и превращены в совхозы. Переустройство в экономической жизни и изменения в бытовом укладе вели к изменениям и в самом этносе: исчезло бытовое обособление, происходило сближение с другими народами, как местными, так и некоренными. А сами чукчи, по мнению советской этнографии, стали социалистической народностью. Появилась собственно чукотская интеллигенция и литература. С 1950–1960-х гг. на Чукотке появились собственные прозаики (В. В. Ятыргин (1919–1973), Ю. С. Рытхэу (1930–2008), И. В. Омрувье (1941–2021) и др.) и поэты (В. Г. Кеулькут (1929–1963), А. А. Кымытваль (1938–2015), В. В. Тынескин (1946–1979) и др.) (Ил. 25).

В XX в. чукчи из яранг переселялись в дома: во второй половине 1950-х гг. — в малоэтажные деревянные, в 1960-х гг. — в современные блочные трехэтажные, установленные на сваях в вечной мерзлоте, а в 1970-х гг.— в пятиэтажные. Для оленеводов были разработаны несколько типовых переносных жилищ, которые, впрочем, не прижились. Яранга продолжает использоваться пастухами.

В 1990-е гг., в кризисный период для РФ, как следствие, происходит алкоголизация населения Чукотки, потерявшего советские ценностные ориентиры, но в то же время наблюдается определенное возрождение традиционных промыслов, которые помогали поддерживать жизнедеятельность населения. После упразднения совхозов хозяйства были переведены в статус муниципальных предприятий. Экономическая ситуация на Чукотке несколько улучшилась в связи с созданием оффшорной зоны в начале XXI в., действовавшей до 2004 г. Вместе с традиционными оленеводством и морским промыслом определенное возрождение получили и традиционные праздники и культура.

В целом в настоящее время чукотский язык находится в стадии постепенного угасания. В XXI в. все чукчи свободно говорят по-русски, лишь люди старше 50 лет говорят или понимают по-чукотски, но большая часть молодого поколения вообще не знает своего языка. В поселках и стойбищах язык сохраняется лучше, чем в крупных поселениях округа. Например, в 2024 г. в национальном селе Энмелен Провиденского района, по подсчетам местной администрации, из 220 человек населения на чукотском языке говорило лишь 10%. Если в советское время в национальных школах в местах компактного проживания коренного населения занятия на чукотском языке велись в начальной школе, а в средней он изучался как отдельный предмет, то в XXI в. в школах Чукотки чукотский язык изучается факультативно. Сейчас на чукотском языке работает отдел радиовещания «Россия-Чукотка», ведутся телепередачи на двух телеканалах (СТС, «Россия»); в еженедельной окружной газете «Крайний Север» с 1935 г. печатается вкладыш на чукотском языке. Издаются словари, пособия и даже разговорники. Развитием и изучением чукотского языка занимается общественная организация «Родное слово» («Чычеткин вэтгав»), организованная в 1994 г. Чукотские традиции поддерживала и Ассоциация коренных малочисленных народов Севера Чукотского автономного округа, созданная в 2006 г.

Образовательная система на Чукотке адаптируется к современным нуждам. В 2003 г. в Анадыре был создан Чукотский многопрофильный колледж, готовящий педагогов, юристов, фельдшеров, медсестер, программистов, строителей и швей. А единственным вузом на территории Чукотки стал в 2010 г. Чукотский филиал Северо-Восточного университета им. М. К. Аммосова (Якутск), выпускающий бакалавров-энергетиков и информатиков. Это позволяет жителям Чукотки не уезжать на обучение в далекие Москву, Санкт-Петербург или Якутск.

В Чукотском автономном округе на сегодняшний день основными местами жительства чукчей являются столица округа — Анадырь, села — Лаврентия, Лорино, Уэлен, Усть-Белая и др. (Ил. 26).